westi

Александру Шафранову 54 года. 34 из них он провел за решеткой, в местах лишения свободы, в том числе пять лет – в камере смертников. В ожидании казни он вспоминал о прошедшей жизни, рассуждал о своей судьбе.
Теперь, находясь на свободе, он вспоминает о прошлом как о кошмарном сне...

Мы с Сергеем Крючковым сидели в камере смертников в ожидании, когда нас поведут на расстрел. Наши приговоры уже были утверждены в высшей инстанции, и все надежды остались позади. Несколько человек, находившихся в соседних камерах, уже расстреляли, приближалась наша очередь.
Однажды днем в двери вдруг открылось окошко «кормушки» и заглянувший начальник тюрьмы произнес:
– Возьмите и замаливайте свои грехи, – может быть, замолите.
Он что-то положил в «кормушку» и удалился. Что бы там могло быть? На обложке небольшой книги в темной обложке золотистым тиснением было написано «Новый Завет».
Никогда прежде я не слышал о такой книге. Открыл наугад и прочитал строки, на которые упал взгляд: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними...» Стоя посреди камеры смертников с Новым Заветом в руках, я думал: что же это, мои поступки возвращаются ко мне через поступки других людей? Вот сейчас я живу ожиданием приведения в исполнение расстрельного приговора... Неужели я заслужил это своими прежними поступками? Так ли это? И я стал день за днем, месяц за месяцем листать книгу своей жизни, начав с самого детства.
В нашей семье было шестеро детей, я – самый младший. Отец работал сторожем, мать портнихой и, конечно, многого у нас в доме не хватало. Может быть, отчасти поэтому мне хотелось, чтобы материальное изобилие наступило само по себе и сразу. Легкая, беспечная жизнь без труда и повседневных забот представлялась мне настоящим счастьем.
Я рано бросил школу и целиком отдался уличной жизни. Выпивать начал в 13 лет, а курить – ещё раньше. С ватагой таких же, как я, бесшабашных, хулиганистых ребят добывал средства на курево и спиртное путем воровства и мелких ограблений. Мои дружки один за другим попали на скамью подсудимых. Наконец, подошла и моя очередь.
Подвыпившей компанией мы отправились вечером искать приключений. С кем-то подрались, у кого-то сняли часы и почистили карманы. Меня приговорили к трем годам лишения свободы. Так на 19-м году жизни я впервые попал в колонию. Там демонстративно показал свой характер: постоянно конфликтовал с администрацией. Меня то и дело сажали в изолятор, но наказания не меняли моего поведения. Кончилось тем, что там же, в колонии, суд приговорил меня еще к четырем годам лишения свободы. Итого, семь лет.
Эта цифра произвела на меня некоторое впечатление, заставила быть сдержаннее в выражении своих чувств, но озлобленность переполняла меня. Не давала покоя мысль о том, что и в первый раз, и во второй меня осудили несправедливо.
Наконец я оказался на свободе, приехал в родной Курск. Мне определили надзор: требовалось с семи вечера до шести утра неотлучно находиться дома и два раза в неделю являться в милицию. Это оскорбляло мое самолюбие. Семь лет, проведенные в исправительной колонии, меня нисколько не исправили. В Курске я занялся тем же, чем и прежде: собрал вокруг себя компанию криминально настроенной молодежи и подталкивал ее на путь преступлений, развращенного, порочного образа жизни. Сам, с учетом опыта, старался держаться в тени, а мои подопечные правили на темных улицах и в глухих переулках. То, что удавалось добыть в драках и грабежах, шло на спиртное, разыгрывалось в карты...
Меня подловили на вечернем опоздании домой. Наряд милиции регулярно контролировал соблюдение режима. Я опоздал раз, другой... Мне сделали замечание. Третье опоздание было связано с проводами родственника в армию – я задержался на вокзале и добрался до квартиры в 19.15. Без долгих объяснений меня забрали в милицию. Последовал суд и приговор – полтора года лишения свободы. Я ненавидел всех, кто снова упрятал меня за решетку. Из-за пятнадцати минут опоздания в собственный дом?! Несправедливо! Так я думал тогда. Но теперь, с Евангелием в руках, ситуация предстала передо мной в ином свете. Пятнадцатиминутное опоздание стало всего лишь поводом, чтобы воздать мне должное за ту криминальную жизнь, которую я вел после освобождения. Просто я не попался на организации тех ограблений, которые совершали по моим сценариям и под моим руководством пьяные, озверелые юнцы в ночном Курске. Мне сошло с рук избиение до полусмерти многих невинных, беспомощных людей. Меня не поймали на карточном шулерстве, позволявшем мне выигрывать крупные суммы, не привлекли за развращение молодежи, ее вовлечение в преступный мир. Зато я попался на 15 минутах опоздания! Что ж, матерые преступники, как правило, горят на мелочах. Но полученное мною наказание за все содеянное справедливо, и у меня нет оснований на кого-либо обижаться.
В зоне под Архангельском я вел себя благоразумно, и ровно через полтора года меня освободили. Снова я в родном Курске. На этот раз моя жизнь на свободе длилась целых …два дня! На третий, в состоянии сильного опьянения, я ввязался в драку и нанес ножом тяжкое телесное повреждение. В ходе следствия меня направили на обследование в психиатрическую больницу. Оттуда я сбежал достаточно хитроумным способом. После этого моя психическая неполноценность уже ни у кого не вызывала сомнения, и мне определи наказание на «полную катушку» – восемь лет.
Ненависть переполняла меня и нередко выплескивалась на окружающих. Однажды она излилась в форме озверелой драки с другими заключенными. Это произошло в конце второго года пребывания в тюрьме. Суд приговорил меня к семи годам лишения свободы, я был признан особо опасным рецидивистом.
Меня отправили в колонию «Белый лебедь», расположенную в районе Соликамска. Такое название ей дали не случайно. По замыслу ее создателей, здесь самые «крутые» преступники должны были спеть свою последнюю, «лебединую» песню криминальной жизни. Установленные в колонии порядки сломали не одного преступника.
Из 15 лет, к которым я был осужден, отсидел примерно два года, впереди – тринадцать. Мысль о побеге все больше и больше укоренялась в моем сознании, и я, в конце концов, принял решение бежать.
Готовился долго и тщательно. Понимал, что одному это не осуществить, и подыскал двоих подельников. Один из них, Таранюк, выполнял обязанности начальника деревообрабатывающего цеха. На него и сделали ставку. Замысел заключался в том, чтобы скрытно выехать с территории колонии на автомобиле, который вывозил из цеха Таранюка щепу. Это был основной вариант. Подготовили и запасной: взятие заложника, силовое давление на администрацию, при необходимости – применение оружия. Оружием запаслись основательно: в нашем распоряжении имелись три ручных боевых гранаты, газовый баллон, ножи, упаковка осветительных ракет, несколько десятков боевых патронов. Все это было надежно припрятано в каптерке Таранюка. Оба варианта постарались рассчитать до мелочей, и, казалось, успех был практически гарантирован.
Первый вариант внезапно сорвался. Таранюка за какое-то нарушение вдруг посадили в изолятор. Второй подельник запаниковал и выдал начальству план побега. Нужно было немедленно вводить в действие второй, запасной вариант. Угрожая взорвать гранату, которую держал в руке, я заставил начальника тюремного пересыльного пункта Мякишева пройти со мной к камере изолятора, где содержался Таранюк, и выпустить его. Оружие было со мной, часть его передал Таранюку. Затем мы провели Мякишева в его служебный кабинет и заставили позвонить начальнику тюрьмы. Под мою диктовку он сообщил о случившемся и передал наше требование: предоставить автомобиль и дать нам возможность выехать за пределы колонии. В Соликамске для нас уже были подготовлены место укрытия, паспорта и одежда.
Однако тюремное начальство не собиралось нас выпускать. Был разработан план нашего уничтожения. Нам предложили переговоры – мы согласились. В кабинет прибыли прокурор города и оперативный работник. В предвидении всяких неожиданностей и ловушек, мы приняли свои меры предосторожности: я взял в каждую руку по гранате, подельник тоже зажал в руке гранату. Гранаты привели в боевую готовность – для того, чтобы они взорвались, достаточно было выпустить их из рук.
Прокурор начал убеждать нас оставить преступную затею и сдаться. Я требовал, чтобы нас выпустили. Увлеченные эмоциональным разговором, мы не заметили, как оперативный работник оказался позади нас, извлек из-за голенища коротких сапог пистолет и выстрелил в моего подельника. Тот повалился. Опер тут же произвел два выстрела в меня. Стрелял в упор и …промахнулся. Позже я часто размышлял, может ли профессиональный военный, регулярно поддерживающий свою натренированность в стрельбе, промахнуться стреляя в упор?
Но тогда в кабинете, где прозвучали три выстрела подряд, мне было не до размышлений. Смертельно раненый Таранюк, падая, выпустил из рук гранату, и она взорвалась у меня под ногами. Я рухнул на пол. Опер и прокурор метнулись к двери. В ярости я швырнул им вслед одну гранату, а другую бросил на стол, за которым сидел Мякишев. К счастью, он успел нырнуть под толстую крышку стола, которая и спасла его от осколков, он отделался легкими царапинами.
В дверях граната разорвалась позади прокурора, и осколки хлестнули его по рукам и ногам. Но смерть подстерегла его с другой стороны. В грохоте и дыму оперативный работник не разобрался, кто где. Выбегавшего вслед за ним прокурора он принял за меня, решив, что я преследую его, и выстрелил в прокурора. «Смерть наступила от сквозного ранения грудной клетки справа, повреждение возникло в результате выстрела из огнестрельного оружия», – записали позже эксперты.
У меня осколками гранаты отсекло правую ногу практически по колено и стопу левой ноги.
Некоторое время спустя мертвого Таранюка и меня, находившегося в полубессознательном состоянии, выволокли во двор.
– Надо его, собаку, пристрелить! – услышал я чей-то озлобленный голос.
– Оставим его тут до вечера, сам сдохнет от потери крови и мороза, – возразил другой.
С меня сорвали одежду и ушли. В конце ноября в Соликамске уже стояли морозы. Из моих обрубков текла кровь. Конечно, через считанные часы я должен был умереть.
Сражение в кабинете произошло в обеденное время, тогда же меня и выволокли. Около девяти вечера, т.е. примерно через семь часов, я очнулся. С трудом оторвал голову от земли и сел. Посмотрел на то, что осталось от моих ног, и понял, что навсегда стал калекой.
Меня захлестнула мутная, горячая волна ненависти и злобы. В это время ко мне подошел только что заступивший на пост дежурный по колонии. Судя по всему, он ожидал увидеть мертвеца, а перед ним сидел живой человек.
– Добейте меня! Добейте! – закричал я ему, выплескивая переполнявшую меня ярость...

Окончание следует
По материалам «Христианской газеты»